?

Log in

Шатайся двадцать тысяч лет

> recent entries
> calendar
> friends




> profile
> previous 20 entries

Monday, January 18th, 2016
9:01 am - А у меня вот чё есть.

(5 comments | comment on this)

Tuesday, September 4th, 2012
11:31 am

(12 comments | comment on this)

Monday, September 3rd, 2012
12:57 am

Запись сделана с помощью приложения LiveJournal для Android.

(6 comments | comment on this)

Friday, August 31st, 2012
9:21 am - Неземная красота русского города на снимках Прокудина-Горского
Оригинал взят у oldcolor в Неземная красота русского города на снимках Прокудина-Горского
Рассматривая фотографии Прокудина-Горского не перестаёшь поражаться красоте и ухоженности дореволюционных русских городов, от которой теперь, в большинстве случаев, мало чего осталось.
В чём был секрет этой неземной красоты и гармонии?  В слиянии с живописным ландшафтом, не подмятом и не заслонённым громадами многоэтажных корпусов. В совершенстве композиции, где разбросанная по холмам "низкорослая" застройка неизменно венчалась стройными силуэтами храмов и устремленных ввысь колоколен. В добротных деревянных домиках, в которых жило 99% тогдашнего русского городского населения (за исключением столиц). В аккуратности зелёных насаждений, которые редко поднимались выше крыш.
Глядя на эти снимки понимаешь, почему сам автор называл свои работы "картинами". Вот лишь некоторые из прокудинских светописных образов русского города.

Вид на г. Златоуст с запада, 1909 г.:

Теперь здесь всё не так. Троицкий храм снесён в 1930-е, а панораму города заслонили хрущёвки и разросшиеся деревья.


Читать и смотреть дальше...Collapse )


(4 comments | comment on this)

Monday, July 2nd, 2012
10:45 pm
Хочу купить бюджетный коммуникатор в районе 5 тыр (подарок на день рождения), что лучше брать - флай или самсунг? Муж взял сегодня флай, вот копается, пока все нравится. Кто что посоветует?

(2 comments | comment on this)

Wednesday, May 16th, 2012
3:40 pm - И снова в бой: «The Baghdaddies» - помоги Арт-перекрестку
Оригинал взят у drugaya в И снова в бой: «The Baghdaddies» - помоги Арт-перекрестку
Люди доброй воли! 

Мироздание вновь требует от нас перепостов, лайков и прочих решительных действий. История леденящая кровь: фестиваль «Арт-перекрёсток Виктора Луферова» готовился долго и тщательно (о трансляции мы договорились еще в сентябре). Должно было быть три сцены, плюс закрытая и детская площадка, плюс кино- и мультпоказы. Приехать более 50 участников. И вот буквально за неделю все накрывается медным тазом. Администрация белозерского района выпускает постановление о запрете фестиваля. Одним росчерком чиновничьего пера псу под хвост идет полугодовая работа организаторов, волонтеров и энтузиастов. Все отправляются в пешее эротическое путешествие. Страшно? Думаю, это кошмар любого, кто когда-нибудь организовывал фестиваль. 

Но это еще не самое страшное. На фестиваль уже приехала отличная британская группа «The Baghdaddies» - классное оркестровое этно. С дудками и гитарими. Играют просто здорово. Они должны были выступать на Арт-перекрестке, надеялись отбить им хотя бы дорогу. А дорога (на минуточку) аж до Ньюкасла. А вот теперь самое-самое страшное: вчера был концерт в Китайском летчике и там не было ни-ко-го. Просто потому что не успели разрекламировать. А завтра будет концерт в клубе «Хлеб», а там зал на 800 мест… И вот если и там… Ну, в общем, вы поняли. 

Что можно (и нужно) сделать: 
• Не пройти мимо (лайкнуть/перепостить/твитнуть/разместить на сайте/отправить знакомому журналисту) 
• Прийти на концерт и купить билет 
• Придумать, куда их еще вписать (пока концерты 17, 18, 20) 
• Связаться с организаторами и помочь им как-то еще 

Концерты: 
17 мая - в 19-00 
клуб «Хлеб» 

19 мая - в 22-00 
ресторан "Арбат 9" 

20 мая - в 19-00 
ЦДХ - участие в концерте - праздновании Дня Рождения Павла Фахртдинова 
вход 300-500 руб. 

Информация: 
Организаторы:             +7 (910) 451 – 4000     ,Art-Perekrjostok@mail.ru - Юрий 
http://art-perekrestok.jimdo.com/ 

Видео со вчерашнего концерта от sbtg.ru: 
И тут: http://youtu.be/Ab2yUPhZ8Ew (там еще много) 
Сайт группы: http://www.baghdaddies.com/ 

Внимание! У нас совсем мало времени. Буквально 1,5 дня до концерта в Хлебе. 

И спасибо мирозданию за очередную возможность кому-то помочь.

(9 comments | comment on this)

Tuesday, May 1st, 2012
12:54 pm - Синдром д`Артаньяна.
Недавно в сетевом издании "Сноб" появился текст довольно известного публициста Дмитрия Быкова с говорящим названием "Толоконные лбы", в котором он много критикует Церковь — текст, на который стоит отозваться, в частности, потому, что, автор, как и полагается талантливому публицисту, служит голосом определенной части нашего общества.

Критика Церкви со стороны нашей интеллигенции часто не то, чтобы несправедлива — она просто обращена к воображаемому объекту. Церковь, конечно, состоит из грешных, несовершенных людей, и, если мы говорим о ее земном, социальном воплощении, у нее могут быть, и есть реальные системные проблемы, которые стоит увидеть, которыми необходимо заниматься. Беда с нашими интеллигентными критиками, однако, в том, что они этих проблем просто не видят — и каковы бы ни были реальные грехи церковных людей, они обличают вовсе не их.

Как правило, такая критика выдает не только решительное непонимание предмета, на который она обращена, но и решительное с ним незнакомство. Церковь, воображаемая и критикуемая прогрессивной интеллигенцией, и Русская Православная Церковь как реально существующее сообщество со своими реальными проблемами, практически не пересекаются; статья Дмитрия Быкова — еще одно подтверждение этому. Как пишет автор, "Правда же эта заключается в том, что церковь в сегодняшней России — предсказуемая и ревностная союзница всего наиболее темного и косного; что церковь — тень государства, и в этой тени его художествам особенно вольготно; что современное российское богословие, по крайней мере официальное, безнадежно отстало от времени и от реальных нужд паствы". Тут даже сложно говорить, что это неправда — неправдой могут быть какие-то утверждения о реальности, этой реальности не соответствующие. Здесь же каких-либо (истинных или ложных) утверждений о реальности просто нет — есть воспроизведение штампов и лозунгов, смысл которых не в том, чтобы сообщать нам что-то о предмете критики, а в том, чтобы обозначать позицию самого критика. В самом деле, какие труды современных православных богословов автор читал? По каким признакам он отличает "официальное" от "неофициального" богословия? Как он определяет близость или далекость этого богословия от "нужд паствы"? Я сильно подозреваю, что никак, и у меня есть на это основания. Несколько дальше автор пишет о том, что "ее (Церкви) интеллектуальный уровень катастрофичен".

Чей уровень катастрофичен? Портала Богослов.ру? Журнала "Альфа и Омега"? Если интеллектуальный уровень людей, читающих греческих и латинских отцов в оригинале, "катастрофичен", то каков же уровень самого Дмитрия Быкова, позволяющий ему смотреть на них настолько сверху вниз? Таинство Святого Крещения мне в свое время преподал кандидат биологических наук (отец Александр Борисов), причем я вовсе не искал креститься непременно у кандидата наук — просто так получилось, вошел в Церковь, столкнулся с ученым. Потом я познакомился и с другими священниками и понял, что в том, что блестящие по мирским меркам интеллектуалы принимают сан, нет ничего необычного. Сколько знакомых священников есть у Дмитрия Быкова и интеллектуальный уровень скольких из них он находит "катастрофичным"?

Или возьмем другое утверждение автора - "Вера в России по большей части языческая, исчерпывающе описанная Фрейзером в «Золотой ветви» или Фрейдом в «Тотеме и табу»; вера, больше похожая на синдром навязчивых состояний." Боюсь, что задавать вопрос о том, скольких православных людей лично знает автор, и веру кого именно из них он находит таковой, наверное, бессмысленно. Бессмысленно просить показать нам, например, сетевой дневник священника или вообще церковного человека, веру которого автор определят как "синдром навязчивых состояний". Это не осмысленное высказывание о реальности, которое может быть истинным или ложным, соответствовать или не соответствовать фактам — это демонстрация определенного отношения к миру вообще и Церкви в частности, отношения, которое можно было бы передать выражением лица — если бы оно вполне передавалось при помощи текста.

Но если все-таки попробовать описать это выражение, то лучше всего подойдет известная фраза "вы все жалкие и ничтожные личности, а я д'Артаньян". Выступления в подобной стилистике мало сообщают нам о ничтожных личностях (в самом деле, кому они интересны), зато сообщают нам нечто о самом д'Артаньяне и о той субкультуре, с которой д'Артаньян связан. Субкультура прогрессивной русской интеллигенции обладает определенными устойчивыми чертами, и в том, что ее представители говорят о Церкви — или государстве, или культуре, или чем-либо еще, проявляются определенные особенности, которые можно проследить еще с дореволюционной эпохи.

Главная миссия интеллигента, его долг перед мирозданием — демонстрировать городу и миру брезгливо-высокомерную мину; демонстрация таковой мины составляет столь великую нравственную заслугу, что она совершенно избавляет интеллигента от необходимости делать что бы то ни было еще, и текст Быкова в этом отношении весьма показателен: "Страна, в которой все, от карьеры до здоровья, есть дело случая, страна, в которой ни за что нельзя уважать себя, — есть по определению страна трусливого магизма, где нет связи между причинами и следствиями, а есть робкое предположение, что три плевка через левое плечо еще немного продлят наше прозябание". Это описание реальных проблем страны? Нет. У нас в стране есть очень и очень серьезные проблемы, но этот текст их не обозначает, не пытается выявить их причины, не пытается наметить пути их решения — брезгливое презрение продемонстрировано, долг перед мирозданием исполнен.

Приведу в качестве примера обратного подхода статью Андрея Юревича "Нравственное состояние современного российского общества" — автор пишет о нашей стране чрезвычайно жесткие и страшные вещи, но пишет их совершенно неинтеллигентно — то есть делая конкретные утверждения, обосновывая их данными, анализируя причины и выдвигая свои предложения. Конечно, публицистика не обязана быть научным текстом — но она, все же, должна иметь какое-то отношение к реальности.

Очень показательно то, что Быков пишет о том, что "интеллигентские секты, группирующиеся вокруг «продвинутых» батюшек, еще отвратительнее, поскольку доминирующая их черта — беззастенчивое самоуважение, хлещущее из глаз самодовольство. Простите меня все, но это очень видно". Я не видел в интеллигентских приходах особого "хлещущего самодовольства", но, поверим автору, что он это видел. Тогда нам стоит поставить вопрос — откуда это в людях, оттого, что они православные христиане или оттого, что они выходцы из той же субкультуры, что и Быков? Это Церковь сделала их такими беззастенчивыми и самодовольными, или они принесли эти качества в Церковь и пока от них не избавились? Не находим ли мы у самого автора все то же "беззастенчивое самоуважение, хлещущее из глаз самодовольство"? Мне бы не хотелось, чтобы это было воспринято как личные нападки — это не столько личная проблема именно Быкова, это, повторюсь, черта определенной субкультуры.

И одна из черт этой субкультуры — как раз непробиваемое самодовольство, принципиальная неспособность задаться вопросом "что мы делаем не так". Это лежащая на поверхности причина того, что обязательное фрондерство по отношению к власти не порождает — и не может породить — никакой реальной, не клоунской политической оппозиции. Любая реальная деятельность, в том числе политическая, предполагает определенный уровень рефлексии, учет своих ошибок, умение их избегать в будущем — к чему наша прогрессивная интеллигенция выказывает полную неспособность. Напоминая известное высказывание А.П.Чехова, она у нас ни на чем и никогда не учится, но только учительствует.

Критика властей — как и общественная критика вообще — может быть продиктована признанием своей ответственности за общество; интеллигентское фрондерство отличает как раз принципиальная безответственность. Немного отложить брезгливую гримасу, принять на себя ответственность за какое-то дело, значит ритуально оскверниться, выпасть из числа истинных интеллигентов.

Как пишет Дмитрий Быков, "Но должна ли эта официальная церковь сотрудничать с государством — вопрос, на мой взгляд, однозначно устаревший: не может, не должна, это для нее катастрофично". Дело в том, что любая реальная социальная работа — попечение о больных в больницах, о заключенных в тюрьмах, кормление бродяг бесплатными обедами, что угодно еще — требует взаимодействия и сотрудничества с государством. Чтобы священник мог прийти к умирающему в больницу, нужно договориться с минздравом. Чтобы он мог прийти в воинскую часть — с министерством обороны, и так далее.

Любой человек — и любое сообщество — которое пытается что-то делать для улучшения нравов и помощи согражданам, оказывается перед необходимостью взаимодействовать с государством; с тем, которое реально есть, со всеми его возможными недостатками. Но для интеллигента такое сотрудничество — анафема, полная катастрофа, как Дмитрий Быков прямо и пишет. Что здесь первично — принципиальное несотрудничество с государством делает интеллигентов неспособными принять ответственность за какое-то реальное дело, или принципиальная безответственность оправдывает себя Великим Табу на сотрудничество с государством, не очень ясно. Скорее, второе.

Я читал — не у Дмитрия Быкова — отзывы на соглашение между Церковью и минздравом — что минздрав возглавляют настолько дурные люди, что сотрудничество с ними делает Церковь (и лично Патриарха) нерукопожатными. Но Церковь не интересуется своей рукопожатностью — она интересуется тем, чтобы у умирающего в больнице человека была возможность исповедоваться и причаститься. И значительная часть разногласия между церковной и интеллигентской точками зрения как раз сводится к расстановке приоритетов — для интеллигента табу на сотрудничество с государством важнее; его космического значения миссия состоит в том, чтобы делать высокомерную и брезгливую мину, и тот, кто не разделяет этой миссии, заслуживает только презрения. Церковь видит свою миссию совершенно по-другому, и, разумеется, она будет сотрудничать с государством — и для того, чтобы послужить обычным людям, и помня о том, что само государство состоит из людей, за которых умер Христос, людей, которые тоже нуждаются в вечном спасении.

Чтобы сделаться любезной в нашей интеллигентской субкультуре, Церковь должна принять ее ценности и установки — а этого она не сделает, просто потому, что эти ценности и установки весьма дурны. Принципиальная безответственность, презрение к ближним, хлещущий из каждой строчки снобизм — не случайно сетевое издание, в котором помещен текст Дмитрия Быкова так и называется, "сноб" — это вовсе не добродетели, к которым надо стремиться. Это пороки, от которых надо избавляться. Поэтому Церковь не может и не будет приспосабливаться к запросам ее интеллигентских критиков — как говорил герой советского фильма, "нет уж, лучше Вы к нам". Наша интеллигенция нуждается в том же, что и все остальные — в покаянии, в пересмотре своего отношения к жизни, к себе, к Богу и ближним. В принятии своей ответственности перед Богом, ближними, и, да, государством. Потому что ничто в обществе и в государстве никогда не улучшалось оттого, что некоторая общественная группа долго и неуклонно делала презрительную мину.

Сергей Худиев. Радонеж
Wednesday, April 11th, 2012
7:03 pm - Тимур Кибиров
Их-то Господь — вон какой!
Он-то и впрямь настоящий герой!
Без страха и трепета в смертный бой
Ведёт за собой правоверных строй!
И меч полумесяцем над головой,
И конь его мчит стрелой!
А наш-то, наш-то — гляди, сынок —
А наш-то на ослике — цок да цок —
Навстречу смерти Своей.

А у тех-то Господь — он вон какой!
Он-то и впрямь дарует покой,
Дарует-вкушает вечный покой
Среди свистопляски мирской!
На страсти-мордасти махнув рукой,
В позе лотоса он осенён тишиной,
Осиян пустотой святой.
А наш-то, наш-то — увы, сынок, —
А наш-то на ослике — цок да цок —
Навстречу смерти Своей.

А у этих Господь — ого-го какой!
Он-то и впрямь владыка земной!
Сей мир, сей век, сей мозг головной
Давно под его пятой.
Вкруг трона его весёлой гурьбой
— Эван эвоэ! — пляшет род людской.
Быть может, и мы с тобой.

Но наш-то, наш-то — не плачь, сынок, —
Но наш-то на ослике — цок да цок —
Навстречу смерти Своей.
На встречу со страшною смертью Своей,
На встречу со смертью твоей и моей!
Не плачь, она от Него не уйдёт,
Никуда не спрятаться ей!

(2 comments | comment on this)

Saturday, April 7th, 2012
4:59 pm - Иван Шмелев. Благовещенье
А какой-то завтра денечек будет?.. Красный денечек будет — такой и на Пасху будет. Смотрю на небо — ни звездочки не видно.

Мы идем от всенощной, и Горкин все напевает любимую молитвочку — …«благодатная Мария, Господь с Тобо-ю…» Светло у меня на душе, покойно. Завтра праздник такой великий, что никто ничего не должен делать, а только радоваться, потому что если бы не было Благовещенья, никаких бы праздников не было Христовых, а как у турок. Завтра и поста нет: уже был «перелом поста — щука ходит без хвоста». Спрашиваю у Горкина: «а почему без хвоста?»

— А лед хвостом разбивала и поломала, теперь без хвоста ходит. Воды на Москва-реке на два аршина прибыло, вот-вот ледоход пойдет. А денек завтра ясный будет! Это ты не гляди, что замолаживает… это снега дышут-тают, а ветерок-то на ясную погоду.

Горкин всегда узнает, по дощечке: дощечка плотнику всякую погоду скажет. Постукает горбушкой пальца, звонко если — хорошая погода. Сегодня стукал: поет дощечка! Благовещенье… и каждый должен обрадовать кого-то, а то праздник не в праздник будет. Кого ж обрадовать? А простит ли отец Дениса, который пропил всю выручку? Денис живет на реке, на портомойне, собирает копейки в сумку, — и эти копейки пропил. Сколько дней сидит у ворот на лавочке и молчит. Когда проходит отец, он вскакивает и кричит по-солдатски — здравия желаю! А отец все не отвечает, и мне за него стыдно. Денис солдат, какой-то «гвардеец», с серебряной серьгой в ухе. Сегодня что-то шептался с Горкиным и моргал. Горкин сказал — «попробуй, ладно… живой рыбки-то не забудь!». Денис знаменитый рыболов, приносит всегда лещей, налимов, — только как же теперь достать?

— Завтра с тобой и голубков, может, погоняем… первый им выгон сделаем. Завтра и голубиный праздничек, Дух-Свят в голубке сошел. То на Крещенье, а то на Благовещенье. Богородица голубков в церковь носила, по Ее так и повелось.

И ни одной-то не видно звездочки!

Отец зовет Горкина в кабинет. Тут Василь-Василич и «водяной» десятник. Говорят о воде: большая вода, беречься надо.

— По-нятно надо, о-пасливо… — поокивает Горкин, трясет бородкой. — Нонче будет из вод вода, кока весна-то! под Ильинским барочки наши с матерьяльцем, с балочками. Упаси Бог, льдом по-режет… да под Роздорами как розгонит на заверти да в поленовские, с кирпичом, долбанет… — тогда и Краснохолмские наши, и под Симоновом, — все побьет-покорежит!..

Интересно, до страху, слушать!

— В ночь чтобы якорей добавить, дать депешу ильинскому старшине, он на воду пошлет, и якоря у него найдутся… — озабоченно говорит отец. — Самому бы надо скакать, да праздник такой, Благовещенье… Как, Василь-Василич, скажешь? Не попридержит?..

— Сорвать — ране трех день не должно бы никак сорвать, глядя по воде. Будь-п-койны-с, морозцем прихватит ночью, по-сдержит-с, пообождет для праздника. Уж отдохните. Как говорится, завтра птица гнезда не вьет, красна девка косы не плетет! Наказал Павлуше-десятнику там, в случае угрожать станет, — скакал чтобы во всю мочь, днем ли, ночью, чтобы нас вовремя упредил. А мы тут переймем тогда, с мостов за бросными якорьками схватим… нам не впервой-с.

— Не должно бы сорвать-с… — говорит и водяной десятник, поглядывая на Василь-Василича. — Канаты свежие, причалы крепкие…

Горкин задумчив что-то, седенькую бородку перебирает-тянет. Отец спрашивает его: а? как?..

— Снега большие. Будет напор — сорвет. Барочки наши свежие… коль на бык у Крымского не потрафят — тогда заметными якорьками можно поперенять, ежели как задастся. Силу надо страшенную, в разгоне… Без сноровки никакие канаты не удержат, порвет, как гнилую нитку! Надо ее до мосту захватить, да поворот на быка, потерлась чтобы, а тут и перехватить на причал. Дениса бы надо, ловчей его нет… на воду шибко дерзкий.

— Дениса-то бы на что лучше! — говорит Василь-Василич и водяной десятник. — Он на дощанике подойдет сбочку, с молодцами, с дороги ее пособьет в разрез воды, к бережку скотит, а тут уж мы…

— Пьяницу-вора?! Лучше я барки растеряю… матерьял на цепях, не расшвыряет… а его, сукинова-сына, не допущу! — стучит кулаком отец.

— Уж как ка-ится-то; Сергей Иваныч… — пробует заступиться Горкин, — ночей не спит. Для праздника такого…

— И Богу воров не надо. Ребят со двора не отпускать. Семен на реке ночует, — тычет отец в десятника, — на всех мостах чтобы якоря и новые канаты. Причалы глубоко врыты, крепкие?..

Долго они толкуют, а отец все не замечает, что пришел я прощаться — ложиться спать. И вдруг зажурчало под потолком, словно гривеннички посыпались.

— Тсс! — погрозил отец, и все поглядели кверху.

Жавороночек запел!

В круглой высокой клетке, затянутой до половины зеленым коленкором, с голубоватым «небом», чтобы не разбил головку о прутики, неслышно проживал жавороночек. Он висел больше года и все не начинал петь. Продал его отцу знаменитый птичник Солодовкин, который ставит нам соловьев и канареек. И вот, жавороночек запел, запел-зажурчал, чуть слышно.

Отец привстает и поднимает палец; лицо его сияет.

— Запел!.. А, шельма-Солодовкин, не обманул! Больше года не пел.

— Да явственно как поет-с, самый наш, настоящий! — всплескивает руками Василь-Василич. — Уж это, прямо, к благополучию. Значит, под самый под праздник, обрадовал-с. К благополучию-с.

— Под самое под Благовещенье… точно что обрадовал. Надо бы к благополучию, — говорит Горкин и крестится.

Отец замечает, что и я здесь, и поднимает к жавороночку, но я ничего не вижу. Слышится только трепыханье да нежное-нежное журчанье, как в ручейке.

— Выиграл заклад, мошенник! На четвертной со мной побился, — весело говорит отец, — через год к весне запоет. Запел!..

— У Солодовкина без обману, на всю Москву гремит, — радостно говорит и Горкин. — Посулился завтра секрет принесть.

— Ну, что Бог даст, а пока ступайте.

Уходят. Жавороночек умолк. Отец становится на стул, заглядывает в клетку и начинает подсвистывать. Но жавороночек, должно быть, спит.

— Слыхал, чижик? — говорит отец, теребя меня за щеку. — Соловей — это не в диковинку, а вот жавороночка заставить петь, да еще ночью… Ну, удружил, мошенник!

Я просыпаюсь рано, а солнце уже гуляет в комнате. Благовещение сегодня! В передней, рядом, гремит в ведерко, и слышится плеск воды. «Погоди… держи его так, еще убьется…» — слышу я, говорит отец. — «Носик-то ему прижмите, не захлебнулся бы…» — слышится голос Горкина. А, соловьев купают, и я торопливо одеваюсь.

Пришла весна, и соловьев купают, а то и не будут петь. Птицы у нас везде. В передней чижик, в спальной канарейки, в проходной комнате — скворчик, в спальне отца канарейка и черный дроздик, в зале два соловья, в кабинете жавороночек, и даже в кухне у Марьюшки живет на покое, весь лысый, чижик, который пищит — «чулки-чулки-паголенки», когда застучат посудой. В чуланах у нас множество всяких клеток с костяными шишечками, от прежних птиц. Отец любит возиться с птичками и зажигать лампадки, когда он дома.

Я выхожу в переднюю. Отец еще не одет, в рубашке, — так он мне еще больше нравится. Засучив рукава на белых руках с синеватыми жилками, он берет соловья в ладонь, зажимает соловью носик и окунает три раза в ведро с водой. Потом осторожно встряхивает и ловко пускает в клетку. Соловей очень смешно топорщится, садится на крылышки и смотрит, как огорошенный. Мы смеемся. Потом отец запускает руку в стеклянную банку от варенья, где шустро бегают черные тараканы и со стенок срываются на спинки, вылавливает — не боится, и всовывает в прутья клетки. Соловей будто и не видит, таракан водит усиками, и… тюк! — таракана нет. Но я лучше люблю смотреть, как бегают тараканы в банке. С пузика они буренькие и в складочках, а сверху черные, как сапог, и с блеском. На кончиках у них что-то белое, будто сальце, и сами они ужасно жирные. Пахнут как будто ваксой или сухим горошком. У нас их много, к прибыли — говорят. Проснешься ночью, и видно при лампадке — ползает чернослив как будто. Ловят их в таз на хлеб, а старая Домнушка жалеет. Увидит — и скажет ласково, как цыпляткам: «ну, ну… шши!» И они тихо уползают.

Соловьев выкупали и накормили. Насыпали яичек муравьиных, дали по таракашке скворцу и дроздику, и Горкин вытряхивает из банки в форточку: свежие приползут. И вот, я вижу — по лестнице подымается Денис, из кухни. Отец слушает, как трещит скворец, видит Дениса и поднимает зачем-то руку. А Денис идет и идет, доходит, — ставит у ног ведро.

— Имею честь поздравить с праздником! — кричит он по-солдатски, храбро. — Живой рыбки принес, налим отборный, подлещики, ерши, пескарье, ельцы… всю ночь накрывал наметкой, самая первосортная для ухи, по водополью. Прикажете на кухню?

Отец не находит слова, потом кричит, что Денис мошенник, потом запускает руку в ведро с ледышками и вытягивает черного налима. Налим вьется, словно хвостом виляет, синеватое его брюхо лоснится.

— Фунтика на полтора налимчик, за редкость накрыть такого… — дивится Горкин и сам запускает руку. — Да каки подлещики-то, гляди-ты, и рака захватил!..

— Цельная тройка впуталась, таких в трактире не подадут! — говорит Денис. — На дощанике между льду все ползал, где потише. И еще там ведерко, с белью больше, есть и налимчишки на подвар, щуреики, головлишки…

Лицо у Дениса вздутое, глаза красные, — видно, всю ночь ловил.

— Ладно, снеси… — говорит отец, ерзая по привычке у кармашка, а жилеточного кармашка нет. — А за то, помни, вычту! Выдай ему, Панкратыч, на чай целковый. Ну, марш, лешая голова, мошенник! Постой, как с водой?

— Идет льдинка, а главного не видать, можайского, но только понос большой. В прибыли шибко, за ночь вершков осьмнадцать. А так весело, ничего. Теперь не беспокойтесь, уж доглядим.

— Смотри у меня, сегодня не настарайся! — грозит отец.

— Рад стараться, лишь бы не… надорваться! — вскрикивает Денис и словно проваливается в кухню.

А я дергаю Горкина и шепчу: «это ты сказал, я слышал, про рыбку! Тебя Бог в рай возьмет!» Он меня тоже дергает, чтобы я не кричал так громко, а сам смеется. И отец смеется. А налим — прыг из оставленного ведра, и запрыгал по лестнице, — держи его!

Мы идем от обедни. Горкин идет важно, осторожно: медаль у него на шее, из Синода! Сегодня пришла с бумагой, и батюшка преподнес, при всем приходе, — «за доброусердие при ктиторе». Горкин растрогался, поцеловал обе руки у батюшки, и с отцом крепко расцеловался, и с многими. Стоял за свечным ящиком и тыкал в глаза платочком. Отец смеется: «и в ошейнике ходит, а не лает!» Медаль серебряная, «в три пуда». Третья уже медаль, а две — «за хоругви присланы». Но эта — дороже всех: «за доброусердие ко Храму Божию». Лавочники завидуют, разглядывают медаль. Горкин показывает охотно, осторожно, и все целует, как показать. Ему говорят: «скоро и почетное тебе гражданство выйдет!» А он посмеивается: «вот почетное-то, оно».

У лавки стоит низенький Трифоныч, в сереньком армячке, седой. Я вижу одним глазком: прячет он что-то сзади. Я знаю что: сейчас поднесет мне кругленькую коробочку из жести, фруктовое монпансье «ландрин». Я даже слышу — новенькой жестью пахнет и даже краской. И почему-то стыдно идти к нему. А он все манит меня, присаживается на корточки и говорит так часто:

— Имею честь поздравить с высокорадостным днем Благовещения, и пожалуйте пальчик, — он цепляет мизинчик за мизинчик, подергает и всегда что-нибудь смешное скажет: — От Трифоныча-Юрцова, господина Скворцова, ото всего сердца, зато без перца… — и сунет в руку коробочку.

А во дворе сидит на крылечке Солодовкин с вязанкой клеток под черным коленкором. Он в отрепанном пальтеце, кажется — очень бедный. Но говорит, как важный, и здоровается с отцом за руку.

— Поздравь Горку нашу, — говорит отец, — дали ему медаль в три пуда!

Солодовкин жмет руку Горкину, смотрит медаль и хвалит. «Только не возгордился бы», — говорит.

— У моих соловьев и золотые имеются, а нос задирают, только когда поют. Принес тебе, Сергей Иваныч, тенора-певца-Усатова, из Большого Театра прямо. Слыхал ты его у Егорова в Охотном, облюбовал. Сделаем ему лепетицию.

— Идем чай пить с постными пирогами, — говорит отец. — А принес мелочи… записку тебе писал?

Солодовкин запускает руку под коленкор, там начинается трепыхня, и в руке Солодовкина я вижу птичку.

— Бери в руку. Держи — не мни… — говорит он строго. — Погоди, а знаешь стих — «Птичка Божия не знает ни заботы, ни труда»? Так, молодец. А — «Вчера я растворил темницу воздушной пленницы моей»? Надо обязательно знать, как можно! Теперь сам будешь, на практике. В небо гляди, как она запоет, улетая. Пускай!..

Я до того рад, что даже не вижу птичку, — серенькое и тепленькое у меня в руках. Я разжимаю пальцы и слышу — пырхх… — но ничего не вижу. Вторую я уже вижу, на воробья похожа. Я даже ее целую и слышу, как пахнет курочкой. И вот, она упорхнула вкось, вымахнула к сараю, села… — и нет ее! Мне дают и еще, еще. Это такая радость! Пускают и отец, и Горкин. А Солодовкин все еще достает под коленкором. Старый кучер Антип подходит, и ему дают выпустить. В сторонке Денис покуривает трубку и сплевывает в лужу. Отец зовет: «иди, садовая голова!» Денис подскакивает, берет птичку, как камушек, и запускает в небо, совсем необыкновенно. Въезжает наша новая пролетка, вылезают наши и тоже выпускают. Проходит Василь-Василич, очень парадный, в сияющих сапогах — в калошах, грызет подсолнушки. Достает серебряный гривенник и дает Солодовкину — «ну-ка, продай для воли!». Солодовкин швыряет гривенник, говорит: «для общего удовольствия пускай!» Василь-Василич по-своему пускает — из пригоршни.

— Все. Одни теперь тенора остались, — говорит Солодовкин, — пойдем к тебе чай пить с пирогами. Гоподина Усатова посмотрим.

Какого — «господина Усатова»? Отец говорит, что есть такой в театре певец Усатов, как соловей. Кричат на крыше. Это Горкин. Он машет шестиком с тряпкой и кричит — шиш!.. шиш!.. Гоняет голубков, я знаю. С осени не гонял. Мы останавливаемся и смотрим. Белая стая забирает выше, делает круги шире… вертится турманок. Это — чистяки Горкина, его «слабость». Где-то он их меняет, прикупает и в свободное время любит возиться на чердаке, где голубятня. Часто зовет меня, — как праздник! У него есть «монашек», «галочка», «шилохвостый», «козырные», «дутики», «путы-ноги», «турманок», «паленый», «бронзовые», «трубачи», — всего и не упомнишь, но он хорошо всех знает. Сегодня радостный день, и он выпускает голубков — «по воле». Мы глядим, или, пожалуй, слышим, как «галочка-то забирает», как «турманок винтится». От стаи — белый, снежистый блеск, когда она начинает «накрываться» или «идти вертушкой». Нам объясняет Солодовкин. Он кричит Горкину — «галочку подопри, а то накроют!» Горкин кричит пронзительно, прыгает по крыше, как по земле. Отец удерживает — «старик, сорвешься!». Я вижу и Василь-Василича на крыше, и Дениса, и кучера Гаврилу, который бросил распрягать лошадь и ползет по пожарной лестнице. Кричат — «с Конной пустили стаю, пушкинские-мясниковы накроют «галочку»! — «И с Якиманки выпущены, Оконишников сам взялся, держись, Горкин!» Горкин едва уж машет. Василь-Василич хватает у него гонялку и так наяривает, что стая опять взмывает, забирает над «галочкой», турманок валится на нее, «головку ей крутит лихо», и «галочка» опять в стае — «освоилась». Мясникова стая пролетает на стороне — «утерлась»! Горкин грозит кулаком куда-то, начинает вытирать лысину. Поблескивая, стайка садится ниже, завинчивая полет. Горкин, я вижу, крестится: рад, что прибилась «галочка». Все чистяки на крыше, сидят рядком. Горкин цапается за гребешки, сползает задом.

— Дурак старый… голову потерял, убьешься! — кричит отец.

— …«Га…лочкаааа»… — слышится мне невнятно, — …нет другой… турманишка… себя не помнит… сменяю подлеца!..

Лужи и слуховые окна пускают зайчиков: кажется, что и солнце играет с нами, веселое, как на Пасху. Такая и Пасха будет!

Пахнет рыбными пирогами с луком. Кулебяка с визигой — называется «благовещенская», на четыре угла: с грибами, с семгой, с налимьей печенкой и с судачьей икрой, под рисом, — положена к обеду, а пока — первые пироги. Звенят вперебойку канарейки, нащелкивает скворец, но соловьи что-то не распеваются, — может быть, перекормлены? И «Усатов» не хочет петь: «стыдится, пока не обвисится». Юркий и востроносый Солодовкин, похожий на синичку, — так говорит отец, — пьет чай вприкуску, с миндальным молоком и пирогами, и все говорит о соловьях. У него их за сотню, по всем трактирам первой руки, висят «на прослух» гостям и могут на всякое коленце. Наезжают из Санкт-Петербурга даже, всякие — и поставленные, и графы, и… Зовут в Санкт-Петербург к министрам, да туда надобно в сюртуке-параде… А, не стоит!

— Желают господа слушать настоящего соловья, есть и с пятнадцатью коленцами… Найдем и «глухариную уркотню», по-жалуйте в Москву, к Солодовкину! А в Питере я всех охотников знаю — плень-плень, да трень-трень, да фитьюка-нье, а россыпи тонкой или там перещелка и не проси. Четыре медали за моих да аттестаты. А у Бакастова в Таганке висит мой полноголосый, протодьяконом его кличут… так — скажешь — с ворону будет, а ме-ленький, чисто кенарь. Охота моя, а барышей нет. А «Усатов», как Спасские часы, без пробоя. Вешайте со скворцами — не развратится. Сурьезный соловей сразу нипочем не распоется, знайте это за правило, как равно хорошая собака.

Отец говорит ему, что жавороночек-то… запел! Солодовкин делает в себя, глухо, — ага! — но нисколько не удивляется и крепко прикусывает сахар. Отец вынимает за проспор, подвигает к Солодовкину беленькую бумажку, но тот, не глядя, отодвигает: «товар по цене, цена — по слову». До Николы бы не запел, деньги назад бы отдал, а жавороночка на волю выпустил, как из училища выгоняют, — только бы и всего. Потом показывает на дудочках, как поет самонастоящий жаворонок. И вот, мы слышим — звонко журчит из кабинета, будто звенят по стеклышкам. Все сидят очень тихо. Солодовкин слушает на руке, глаза у него закрыты. Канарейки мешают только…

Вечер золотистый, тихий. Небо до того чистое, зеленовато-голубое, — самое Богородичкино небо. Отец с Горкиным и Василь-Василичем объезжали Москва-реку: порядок, везде — на месте. Мы только что вернулись из-под Новинского, где большой птичий рынок, купили белочку в колесе и чучелок. Вечернее солнце золотцем заливает залу, и канарейки в столовой льются на все лады. Но соловьи что-то не распелись. Светлое Благовещенье отходит. Скоро и ужинать. Отец отдыхает в кабинете, я слоняюсь у белочки, кормлю орешками. В форточку у ворот слышно, как кто-то влетает вскачь. Кричат, бегут… Кричит Горкин, как дребезжит: «робят подымай-буди!» — «Топорики забирай!» — кричат голоса в рабочей. — «Срезало все, как есь!» В зал вбегает на цыпочках Василь-Василич, в красной рубахе без пояска, шипит: «не спят папашенька?» Выбегает отец, в халате, взъерошенный, глаза навыкат, кричит небывалым голосом — «Черти!.. седлать Кавказку! всех забирай, что есть… сейчас выйду!..» Василь-Василич грохает с лестницы. На дворе крик стоит. Отец кричит в форточку из кабинета — «эй, запрягать полки, грузить еще якорей, канатов!» Из кабинета выскакивает испуганный, весь в грязи, водолив Аксен, только что прискакавший, бежит вместо коридора в залу, а за ним комья глины. — «Куда тебя понесло, черта?!» — кричит выбегающий отец, хватает Аксена за ворот, и оба бегут по лестнице. На отце высокие сапоги, кургузка, круглая шапочка, револьвер и плетка. Из верхних сеней я вижу, как бежит Горкин, на бегу надевая полушубок, стоят толпою рабочие, многие босиком; поужинали только, спать собирались лечь. Отец верхом, на взбрыкивающей под ним Кавказке, отдает приказания: одни — под Симонов, с Горкиным, другие — под Краснохолмский, с Васильем-Косым, третьи, самые крепыши и побойчей, пока с Денисом, под Крымский мост, а позже и он подъедет, забросные якоря метать — подтягивать. И отец проскакал за ворота.

Я понимаю, что далеко где-то срезало наши барки, и теперь-то они плывут. Водолив с Ильинского проскакал пять часов, — такой-то везде разлив, чуть было не утоп под Сетунькой! — а срезало еще в обедни, и где теперь барки — неизвестно. Полный ледоход от верху, катится вода — за час по четверти. Орут — «эй, топорики-ломики забирай, айда!». Нагружают полки канатами и якорями, — и никого уже на дворе, как вымерло. Отец поскакал на Кунцево через Воробьевы Горы. Денис, уводя партию, окрикнул: «эй, по две пары чтобы рукавиц… сожгет!»

Темно, но огня не зажигают. Все сбились в детскую, все в тревоге. Сидят и шепчутся. Слышу — жавороночек опять поет, иду на цыпочках к кабинету и слушаю. Думаю о большой реке, где теперь отец, о Горкине, — под Симоновом где-то…

Едва светает, и меня пробуждают голоса. Веселые голоса, в передней! Я вспоминаю вчерашнее, выбегаю в одной рубашке. Отец, бледный, покрытый грязью до самых плеч, и Горкин, тоже весь грязный и зазябший, пьют чай в передней. Василь-Василич приткнулся к стене, ни на кого не похож, пьет из стакана стоя. Голова у него обвязана. У отца на руке повязка — ожгло канатом. Валит из самовара пар, валит и изо ртов, клубами: хлопают кипяток. Отец макает бараночку, Горкин потягивает с блюдца, почмокивает сладко.

— Ты чего, чиж, не спишь? — хватает меня отец и вскидывает на мокрые колени, на холодные сапоги в грязи. — Поймали барочки! Денис-молодчик на все якорьки накинул и развернул… знаешь Дениса-разбойника, солдата? И Горка наш, старина, и Василь-Косой… все! Кланяйся им, да ниже!.. По-радовали, чер… молодчики! Сколько, скажешь, давать ребятам, а?

И тормошит-тормошит меня.

— А про себя ни словечка… как овечка… — смеется Горкин. — Денис уж сказывал: «кричит — не поймаете, лешие, всем по шеям накостыляю!» Как уж тут не поймать… Ночь, хорошо, ясная была, месячная.

— Черта за рога вытащим, только бы поддержало было! — посмеивается Василь-Василич. — Не ко времени разговины, да тут уж… без закону. Ведра четыре робятам надо бы.. Пя-ать?!. Ну, Господь сам видал чего было.

Отец дает мне из своего стакана, Горкин сует бараночку. Уже совсем светло, и чижик постукивает в клетке, сейчас заведет про паголенки. Горкин спит на руке, похрапывает. Отец берет его за плечи и укладывает в столовой на диване. Василь-Василича уже нет. Отец потирает лоб, потягивается сладко и говорит, зевая:

— А иди-ка ты, чижик, спать?..

(1 comment | comment on this)

Thursday, April 5th, 2012
7:54 pm - Многолетие Святейшему Патриарху Кириллу
Оригинал взят у 13vainamoinen в Многолетие Святейшему Патриарху Кириллу
Оригинал взят у gruzdov в Многолетие Святейшему Патриарху Кириллу

Ну, С Богом!

Оригинал взят у pitanovв Многолетие Святейшему Патриарху Кириллу
Оригинал взят у ycnokoutellbв Многолетие Святейшему Патриарху Кириллу
Оригинал взят у brusilovskyв Многолетие Святейшему Патриарху Кириллу
Оригинал взят у moskalkov_operaв Многолетие Святейшему Патриарху Кириллу
Оригинал взят у piter_pen_01в Многолетие Святейшему Патриарху Кириллу
Оригинал взят у 0lga_marpleв Многолетие Святейшему Патриарху Кириллу
Оригинал взят у chlorpropolв Многолетие Святейшему Патриарху Кириллу
Оригинал взят у 8autumn8в Многолетие Святейшему Патриарху Кириллу
Оригинал взят у furrycobraв Многолетие Святейшему Патриарху Кириллу
Оригинал взят у mcsoidв Многолетие Святейшему Патриарху Кириллу
Оригинал взят у nikolay_zaikovв Многолетие Святейшему Патриарху Кириллу
Оригинал взят у zastenoyв Многолетие Святейшему Патриарху Кириллу

Wednesday, January 11th, 2012
1:38 pm - Владимир Гиляровский. Москва и москвичи.
На другой день после приезда в Москву мне пришлось из Лефортова отправиться в Хамовники, в Теплый переулок. Денег в кармане в обрез: два двугривенных да медяки. А погода такая, что сапог больше изорвешь. Обледенелые нечищеные тротуары да талый снег на огромных булыгах. Зима еще не устоялась.
На углу Гороховой -- единственный извозчик, старик, в армяке, подпоясанном обрывками вылинявшей вожжи, в рыжей, овчинной шапке, из которой султаном торчит кусок пакли. Пузатая мохнатая лошаденка запряжена в пошевни -- низкие лубочные санки с низким сиденьем для пассажиров и перекинутой в передней части дощечкой для извозчика. Сбруя и вожжи веревочные. За подпояской кнут.
-- Дедушка, в Хамовники!
-- Кое место?
-- В Теплый переулок.
-- Двоегривенный.
Мне показалось это очень дорого.
-- Гривенник.
Ему показалось это очень дешево.
Я пошел. Он двинулся за мной.
-- Последнее слово -- пятиалтынный? Без почину стою...
Шагов через десять он опять:
-- Последнее слово -- двенадцать копеек...
-- Ладно.
Извозчик бьет кнутом лошаденку. Скользим легко то по снегу, то по оголенным мокрым булыгам, благо широкие деревенские полозья без железных подрезов. Они скользят, а не режут, как у городских санок. Зато на всех косогорах и уклонах горбатой улицы сани раскатываются, тащат за собой набочившуюся лошадь и ударяются широкими отводами о деревянные тумбы. Приходится держаться за спинку, чтобы не вылететь из саней.
Вдруг извозчик оборачивается, глядит на меня:
-- А ты не сбежишь у меня? А то бывает: везешь, везешь, а он в проходные ворота -- юрк!
-- Куда мне сбежать-- я первый день в Москве...
-- То-то! Жалуется на дорогу:
-- Хотел сегодня на хозяйской гитаре выехать, а то туда, к Кремлю, мостовые совсем оголели...
-- На чем? -- спрашиваю.-- На гитаре?
-- Ну да, на колибере... вон на таком, гляди.
Из переулка поворачивал на такой же, как и наша, косматой лошаденке странный экипаж. Действительно, какая-то гитара на колесах. А впереди -- сиденье для кучера. На этой "гитаре" ехали купчиха в салопе с куньим воротником, лицом и ногами в левую сторону, и чиновник в фуражке с кокардой, с портфелем, повернутый весь в правую сторону, к нам лицом.
Так я в первый раз увидел колибер, уже уступивший место дрожкам, высокому экипажу с дрожащим при езде кузовом, задняя часть которого лежала на высоких, полукругом, рессорах. Впоследствии дрожки были положены на плоские рессоры и стали называться, да и теперь зовутся, пролетками.
Мы ехали по Немецкой. Извозчик разговорился:
-- Эту лошадь -- завтра в деревню. Вчера на Конной у Илюшина взял за сорок рублей киргизку... Добрая. Четыре года. Износу ей не будет... На той неделе обоз с рыбой из-за Волги пришел. Ну, барышники у них лошадей укупили, а с нас вдвое берут. Зато в долг. Каждый понедельник трешку плати. Легко разве? Так все извозчики обзаводятся. Сибиряки привезут товар в Москву и половину лошадей распродадут...
Переезжаем Садовую. У Земляного вала -- вдруг суматоха. По всем улицам извозчики, кучера, ломовики на-
хлестывают лошадей и жмутся к самым тротуарам. Мой возница остановился на углу Садовой.
Вдали зсенят колокольчики.
Извозчик обернулся ко мне и испуганно шепчет:
-- Кульеры! Гляди!
Колокольцы заливаются близко, слышны топот и окрики.
Вдоль Садовой, со стороны Сухаревки, бешено мчатся одна за другой две прекрасные одинаковые рыжие тройка в одинаковых новых коротеньких тележках. На той и на другой--разудалые ямщики, в шляпенках с павлиньими перьями, с гиканьем и свистом машут кнутами. В каждой тройке по два одинаковых пассажира: слева жандарм в серой шинели, а справа молодой человек в штатском.
Промелькнули бешеные тройки, и улица приняла обычный вид.
-- Кто это?--спрашиваю.
-- Жандармы. Из Питера в Сибирь везут. Должно, важнеющих каких. Новиков-сын на первой сам едет. Это его самолучшая тройка. Кульерская. Я рядом с Новиковым на дворе стою, нагляделся.
...Жандарм с усищами в аршин. А рядом с ним какой-то бледный Лет в девятнадцать господин...--
вспоминаю Некрасова, глядя на живую иллюстрацию его стихов.
-- В Сибирь на каторгу везут: это--которые супротив царя идут,-- пояснил полушепотом старик, оборачиваясь и наклоняясь ко мне.
У Ильинских ворот он указал на широкую площадь. На ней стояли десятки линеек с облезлыми крупными лошадьми. Оборванные кучера и хозяева линеек суетились. Кто торговался с нанимателями, кто усаживал пассажиров: в Останкино, за Крестовскую заставу, в Петровский парк, куда линейки совершали правильные рейсы. Одну линейку занимал синодальный хор, певчие переругивались басами и дискантами на всю площадь.
-- Куда-нибудь на похороны или на свадьбу везут,-- пояснил мой возница и добавил:--Сейчас на Лубянке лошадку попоим. Давай копейку: пойло за счет седока.
Я исполнил его требование.

(4 comments | comment on this)

Friday, January 6th, 2012
1:55 pm - Славьте, Христос Рождается!


Рождество Твое, Христе Боже наш,/ возсия мирови свет разума,/ в нем бо звездам служащии/ звездою учахуся/ Тебе кланятися, Солнцу Правды,/ и Тебе ведети с высоты Востока./ Господи, слава Тебе!




С РОЖДЕСТВОМ ХРИСТОВЫМ!

(3 comments | comment on this)

Thursday, January 5th, 2012
2:39 pm - Елена Зарубина. Окно в лето.

из кладовой levkonoe

(comment on this)

Monday, January 2nd, 2012
3:39 pm - Мученик Вонифатий: «Велик Бог! Велик Христос!»


1 января. День, отмеченный для многих наших сограждан тяжким похмельем… Сравнительно недавно он стал днем памяти мученика Вонифатия, хотя память этого святого на протяжении многих веков праздновалась… в мае. Неслучайно в первый день года Церковь вспоминает человека, который не только справился со своей страстью к «возлияниям», но и пошел на смерть за свою веру и свое стремление к чистоте жизни.

Может быть, живи Вонифатий сегодня, за образ жизни никто бы его особенно и не осуждал. Да, любил молодой человек погулять, повеселиться, вина выпить, чтобы кровь взыграла. Да, жил, как бы сейчас сказали, «гражданским браком» со своей возлюбленной — Аглаидой, девушкой неглупой и красивой. Правда, тайно, потому что слишком разнились их социальные статусы: знатная римлянка и раб, ее домоуправитель. Что поделаешь: незамужняя Аглаида до смерти влюбилась в своего красивого слугу, и он отвечал хозяйке взаимностью.

Разве так не бывает? Госпожа и ее худородный любовник. Их история любви могла бы остаться сюжетом для дешевой мыльной оперы, одной из миллионов, а стала героической сагой.

Началось все с того, что этих молодых людей — странное дело! — мучила совесть…

Рим, вторая половина 3 века нашей эры. Вонифатий и Аглаида живут, наслаждаясь друг другом и жизнью. Может, само рабское состояние, а может, врожденные качества располагали юношу жалеть людей, помогать им — не был он надменным повесой без гроша за душой. И Аглаида, как и Вонифатий, терзалась от чувства неправды своей жизни, молилась, но что поделаешь — страсть была сильнее! Слаб человек. Но силен Бог, если у слабого человека хватает решимости и терпения принять Его помощь…

Неизвестно, от кого услышала Аглаида рассказ о мучениках, которых в то страшное время было очень много — 3 век, гонения на христиан императора Диоклетиана — ее, наверное, будто кольнуло в самое сердце. Римлянка захотела привезти мощи мученика, чтобы построить домовую церковь у себя в имении, с почетом их там положив.

Представим себе дочь нефтяного магната, мечтающую за 4-метровым забором своего загородного дома-замка на Новой Риге возвести небольшой храм, а внутри поместить привезенную из далеких стран святыню. Будет, наверное, похоже.

О чем мечтала Аглаида? Наверное, о том, что они с Вонифатием заживут честной, добродетельной жизнью, «с чистого листа», а святой мученик будет им помощником, наставником на этом пути. Как говорила героиня фильма «Неоконченная пьеса для механического пианино» своему возлюбленному: «Мы начнем новую жизнь, чистую, светлую. Мы станем жить в деревне, будем работать, много работать…».

Может быть, с похожими идиллическими мечтами Аглаида стала снаряжать в дорогу своего раба Вонифатия. Дала ему денег на выкуп мощей, снарядила нескольких сопровождающих и послала в Малую Азию. Уже выходя на дорогу, Вонифатий обернулся и бросил возлюбленной в шутку: «А что, если я не сумею найти тело мученика? Может, тебе привезут тогда мое тело, замученное за Христа — примешь ли его?»

Аглаида упрекнула шутника и напомнила ему, что цель его поездки не терпит насмешничества.

Этот упрек вспоминался Вонифатию в дороге… Времени было предостаточно, и он задумался обо всем, что ему предстоит сделать, о тех людях, которые сейчас погибают с именем Христа на устах, о том неизвестном ему пока христианине, чье, быть может, обезображенное побоями тело ему предстоит выкупить за огромные деньги. Вонифатий решил поститься, не пить такого привычного ему вина, молиться перед предприятием, которое — права Аглаида! — слишком серьезное, чтобы относиться к нему легкомысленно.

В киликийском городе Тарсе Вонифатий оставил своих спустников в гостинице, а сам отправился на городскую площадь. Там творилось обычное для того времени дело: казнь «государственных изменников» — людей, не желающих признавать римских богов. Мучения, каким подвергали этих людей, были страшные, изощренные: одного медленно жгли на костре, другого сажали на кол, третьего перепилывали пополам деревянной пилой. Дикость того времени нам представить сложно.

Но, должно быть, гораздо больше молодого раба поразило другое: мученики не сыпали проклятиями, не молили о пощаде, а их лица светились каким-то неземным светом… Пораженный Вонифатий стал ходить от одного мученика к другому, плакал, обнимал страдальцев, целовал их ноги, просил их молитв. Схваченный судией, который руководил этими зверствами, Вонифатий на его гневные расспросы просто сказал: «Я христианин».

Юношу связали, подвесили вниз головой и зверски избили. Потом вонзали острые иглы ему под ногти — страшный прием, который столетия спустя использовался в нашей стране, в застенках НКВД.

«Велик Бог! Велик Христос!» — только и говорил мученик на все попытки заставить его исповедать язычество.

Когда в горло Вонифатию залили раскаленное олово, случилось чудо: это изуверство не повредило ему! Собравшиеся на площади зеваки стали кричать: «Велик Бог христианский!»

Поднялся мятеж. Горожане принялись кидать в судью камни, и тот с позором вынужден был скрыться. Разгоряченная толпа устремилась к языческим храмам — крушить идолов…

Но на следующий день волнение утихло и… Вонифатия продолжили пытать. Когда он невредимым оказался в котле, кипящем смолой, а мучители, готовившие пытку, обгорели… судья испугался и отдал приказ покончить с молодым христианином. Вонифатию отрубили голову.

Его спутники, два дня прождавшие его в гостинице, мысленно перемыли все косточки Вонифатию. «Конечно, этот любитель удовольствий сейчас в какой-нибудь корчме или в доме терпимости развлекается! Чего от него еще ждать?!» — негодовали они. Когда эти люди узнали о казни и разыскали тело святого, то не могли, наверное, найти слов от стыда.

Аглаида ждала возвращения возлюбленного. Предчувствовала она что-то или нет? Как это иногда бывает, брошенное в шутку слово оказалось пророческим. Во сне Аглаида увидела Ангела, который предупредил ее: «Встречай не возлюбленного, а брата и сослужителя нашего». А на следующий день Вонифатий вернулся — своими мощами.

Конечно, Аглаида построила храм, в котором поместила тело мученика — и от его мощей люди стали исцеляться. А сама знатная римлянка раздала свое богатое имение нуждающимся и отреклась от мира. Ее жизнь закончилась через 18 лет молитв и праведной жизни. Говорят, что похоронили их рядом — Аглаиду и Вонифатия, госпожу и раба, обычных, подверженных пагубным привычкам и страстям людей, стяжавших святость; любовников, ставших монахиней и мучеником Христовым.

Святой мученик Вонифатий и святая праведная Аглаида, молите Бога о нас!

(comment on this)

Friday, December 30th, 2011
8:15 pm
Как встречать Новый годАрхимандрит Тихон (Шевкунов), протоиерей Димитрий Смирнов, Николай Бурляев, протоиерей Алексий УминскийКак встречать Новый годДля нецерковных и малоцерковных семей Новый год – может быть, единственный семейный праздник, оставшийся сегодня в России, когда семья собирается вместе и действительно может ощутить себя семьей. Таких событий очень немного в жизни современного человека, и разорять эту традицию нельзя. Но можно постепенно попытаться ее воцерковить.

(comment on this)

Wednesday, December 28th, 2011
7:32 pm - Архимандрит Тихон (Шевкунов). "Несвятые святые" и другие рассказы.

ВЛАДЫКА ВАСИЛИЙ (РОДЗЯНКО)

Преосвященнейший послушник. Часть 1
Преосвященнейший послушник. Часть 2

Как-то летом, в начале девяностых, в один из приездов Владыки в Москву, к нему пришел познакомиться гренадерского вида молодой священник. И сразу в карьер предложил Владыке послужить у него на приходе. Владыка, как всегда, не заставил просить себя дважды. А я понял, что у нас начинаются очередные проблемы.

– А где приход-то твой? – спросил я, мрачно оглядывая молодого батюшку.

По моему тону гренадер понял, что я ему здесь не союзник.

– Недалеко! – неприветливо сообщил он мне.

Это был обычный ответ, за которым могли скрываться необозримые пространства нашей бескрайней Родины.

– Вот видишь, Георгий – недалеко! – попытался успокоить меня Владыка.

– Не очень далеко… – уже не так бойко уточнил гренадер.

– Говори, где? – сумрачно сказал я.

Батюшка немного замялся.

– Храм восемнадцатого века, таких в России не сыщешь! Село Горелец… Под Костромой…

Мои предчувствия начинали сбываться.

– Понятно! – сказал я. – А от Костромы сколько до твоего Горельца?

– Километров сто пятьдесят… Точнее, двести… – честно признался батюшка. – Аккурат между Чухломой и Кологривом.

Я содрогнулся. И стал прикидывать:

– Четыреста километров до Костромы, потом еще двести… Кстати, Владыка, вы хоть немного себе представляете, какие там дороги – между Чухломой и Кологривом? Слушай, батюшка, а от костромского архиерея у тебя благословение на служение Владыки есть? – ухватился я за последнюю надежду. – Ведь без благословения ему в чужой епархии служить нельзя!

– Без этого я бы и не подходил, – заверил меня гренадер. – Все благословения у нашего архиерея уже получены.

Таким вот образом Владыка Василий и очутился на глухой дороге по пути к затерянной в костромских лесах деревушке. Отец Андрей Воронин, так звали гренадера, оказался замечательным тружеником-священником, каких много пришло в Церковь в те годы. Выпускник МГУ, он восстанавливал разрушенный храм, создал приход, школу, прекрасный детский лагерь. Путь до его деревни был действительно долог, так что спутники успели изрядно устать.

Неожиданно машина остановилась. На дороге буквально несколько минут назад произошла авария – грузовик на всей скорости столкнулся с мотоциклом. На земле в пыли лежал мертвый мужчина. Над ним в оцепенении стоял юноша. Рядом курил понурый водитель грузовика.

Владыка и его спутники поспешно вышли из автомобиля. Но помочь уже ничем было нельзя. Мгновенно ворвавшееся в наш мир торжество жестокой бессмысленности и картина непоправимого человеческого горя подавили всех без исключения людей, оказавшихся в эту минуту здесь, на дороге.

Молоденький мотоциклист, зажав в руках шлем, плакал – погибший был его отцом. Владыка подошел и обнял молодого человека за плечи.

– Я священник. Если ваш отец был верующим, я могу совершить нужные для его души сейчас молитвы.

– Да, да! – начиная выходить из оцепенения, подхватил молодой человек. – Он был верующим! Сделайте, пожалуйста, все что надо! Отец был православным. Правда, он никогда не ходил в церковь – все церкви вокруг посносили... Но он всегда говорил, что у него есть духовник! Сделайте, пожалуйста, все как положено!

Из машины уже несли священнические облачения. Владыка не удержался и осторожно спросил молодого человека:

– Как же так получилось, что ваш отец не бывал в церкви, а имел духовника?

– Да, так получилось... Отец много лет слушал религиозные передачи из Лондона. Их вел какой-то отец Владимир Родзянко. Этого батюшку папа и называл своим духовником. Хоть сам никогда в жизни его не видел.

Владыка заплакал и опустился на колени перед своим умершим духовным сыном.

(1 comment | comment on this)

Thursday, December 22nd, 2011
1:01 am - аУ!
Что подарить мужу на новый год? всю голову сломала. принимаю любые советы. Бюджет до 3 т.р.

(37 comments | comment on this)

Tuesday, December 13th, 2011
2:26 pm - Апостол Андрей Первозванный


Яко апостолов первозванный /
и верховнаго сущий брат /
Владыце всех, Андрее, молися, /
мир вселенней даровати /
и душам нашим велию милость


Святой апостол Андрей Первозванный
Святой апостол Андрей Первозванный первым из апостолов последовал за Христом, а затем привел к нему своего родного брата святого апостола Петра (Ин. I, 35 - 42). С юности будущий апостол, который был родом из Вифсаиды, всей душой обратился к Богу. Он не вступил в брак и вместе со своим братом занимался рыболовством. Когда над Израилем прогремел глас святого пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна, святой Андрей стал его ближайшим учеником. Святой Иоанн Креститель сам направил двух своих учеников, будущих апостолов Андрея Первозванного и Иоанна Богослова, ко Христу, указав, что Он есть Агнец Божий.

После Сошествия Святого Духа на апостолов, святой Андрей отправился с проповедью Слова Божия в восточные страны. Прошел Малую Азию, Фракию, Македонию, дошел до Дуная, прошел побережье Черного моря, Крым, Причерноморье и по Днепру поднялся до места, где стоит теперь город Киев. Здесь он останавливался у Киевских гор на ночлег. Встав утром, он сказал бывшим с ним ученикам: "Видите ли горы эти? На этих горах воссияет благодать Божия, будет великий город, и Бог воздвигнет много церквей". Апостол поднялся на горы, благословил их и водрузил крест. Помолившись, он поднялся еще выше по Днепру и дошел до поселений славян, где был основан Новгород. Отсюда апостол прошел через земли варягов в Рим, для проповеди, и вновь вернулся во Фракию, где в небольшом селении Византии, будущем могучем Константинополе, основал христианскую Церковь. Имя святого апостола Андрея связывает мать - Церковь Константинопольскую с ее дочерью - Русской Церковью.

На своем пути Первозванный апостол претерпел много печалей и мук от язычников: его изгоняли из городов, избивали. В Синопе его побили камнями, но, оставшись невредимым, верный ученик Христов неустанно нес людям проповедь о Спасителе. По молитвам апостола, Господь совершал чудеса. Трудами святого апостола Андрея возникали христианские Церкви, которым он ставил епископов и священство. Последним городом, куда пришел Первозванный апостол и где ему суждено было принять мученическую кончину, был город Патры.

Многие чудеса Господь явил через ученика Своего в городе Патры. Недужные исцелялись, слепые прозревали. По молитве апостола, выздоровел тяжело больной Сосий, знатный горожанин; наложением апостольских рук исцелилась Максимилла, жена правителя Патрского, и его брат Стратоклий. Совершённые апостолом чудеса и его пламенное слово просветили истинной верой почти всех граждан города Патры. Немного оставалось язычников в Патрах, среди них был правитель города Эгеат. Апостол Андрей не раз обращался к нему со словами Благовестия. Но даже чудеса апостола не вразумляли Эгеата. Святой апостол с любовью и смирением взывал к его душе, стремясь открыть ему христианскую тайну вечной жизни, чудотворную силу Святого Креста Господня. Разгневанный Эгеат приказал распять апостола. Язычник думал опорочить проповедь святого Андрея, если предаст его смерти на кресте, который прославлял апостол. С радостью принял святой Андрей Первозванный решение правителя и с молитвой ко Господу сам взошел на место казни. Чтобы продлить мучения апостола Эгеат приказал не прибивать руки и ноги святого, а привязать их ко кресту. Два дня апостол с креста учил собравшихся вокруг горожан. Люди, слушавшие его, всей душой сострадали ему и потребовали снять святого апостола с креста. Испугавшись народного возмущения, Эгеат приказал прекратить казнь. Но святой апостол стал молиться, чтобы Господь удостоил его крестной смерти. Как ни пытались воины снять апостола Андрея, руки им не повиновались. Распятый апостол, воздав Богу хвалу, произнес: "Господи, Иисусе Христе, приими дух мой". Тогда яркое сияние Божественного света осветило крест и распятого на нем мученика. Когда сияние исчезло, святой апостол Андрей Первозванный уже предал свою святую душу Господу. Максимилла, жена правителя, сняла со креста тело Апостола и с честью погребла его.

Несколько столетий спустя, при императоре Константине Великом мощи святого апостола Андрея были торжественно перенесены в Константинополь и положены в храме Святых Апостолов рядом с мощами святого евангелиста Луки, ' и ученика апостола Павла - апостола Тимофея.

(1 comment | comment on this)

Saturday, December 10th, 2011
1:22 pm
Столько интересного вокруг, а я на работе сижу.
Вот думаю, куда в обеденный перерыв сбегать - на митинг, в парикмахерскую или на Караваджо.
А если серьезно - берегите себя и друг друга, где бы вы не оказались сегодня. Храни вас всех Господь.

(4 comments | comment on this)

Thursday, December 8th, 2011
1:59 pm
Ксерокс начал печатать поверх всех документов стихи Тютчева. То ли кто-то вчера ксерил хрестоматию, то ли у железного организма проснулось вдохновение.
А на сайте центра занятости весит объявление: требуется продавец колбасы. В графе "дополнительная информация" только один пункт: честный человек. Зарплату обещают 40 тысяч. Чем-то меня эта вакансия пугает..

(comment on this)

> previous 20 entries
> top of page
LiveJournal.com